На барже

Осенью пишут про осень. И вот, я пишу. Я пишу, потому что летом пишут про лето, весной – про весну. Кажется, что становишь умней. Потом оказывается, что все становятся умней. Я ни от кого ни чем не отличаюсь. Ушло почти всё, что было в душе. Я писал про игроков, а теперь я про них не пишу. Между тем, 99 процентов писателей, носят в себе одну тему. У поэта – одно стихотворение. У прозаика – один тип сюжета. Потом он множится, только и всего. Очень сложно избежать самоповторения, и на определенном этапе творчества я и сам застрял. Стихи были ровным счетом одинаковыми, и стоило завязывать. С другой стороны, можно писать о природе и просто описывать то, что видишь, и тогда почти нечего бояться. Но попробуй, отыщи эту тему. И не зря говорят, что фантастика – не литература. Это так. Отвечаю. Написать то, что принесли в своем зобу таракану, это пуще простого. Ни труда, никакой дисциплины, один лишь полёт глупости.

Так вот, на реке стояла баржа. Она торчала на мели уже который год, и было очевидно, что она там и останется, пока не заржавеет, пока от неё не останется один лишь остов.

На барже жил пёс, и он гордился тем, что баржа на мели, так как он считал, что скоро все затонут, будет каюк, а хорошо будет лишь тому, кто на мели.

Он выходил на палубу и лаял на пароходы. С пароходов на него лаяли собаки.

-Вознёсшиеся упадут! – лаял пёс.

И эхо шло, как радиоволна:

Вознёсшиеся упадут, вознесшиеся упадут!

Пароходы трубили, как слоны

-Пу-у-у-у-у-у-у

Так важно, трубно, в нос.  Вот если бы был артист-пароход, он бы был какой-нибудь бас, ну или трубач. Например, такой дуэт. Один артист играет на низкой такой трубе, пум-пум-пум, а второй поёт, и тоже – как бы в нос. Ну, не Шаляпин. Как-то иначе.

Собаки с пароходов отвечали лаем.

-Айда с нами!

-Вы все любите свободу! – лаял пёс. – Свободненькие! Ничего. Скоро, скоро расплата.

-Придурок! – лаяли собаки.

Цирковой попугай, сбежав, собственно, из цирка, летал берегами. Он прилетал на баржу и слушал, как пёс вещает.

-Свободненькие! – лаял пёс. – Скоро, скоро.

И правда, судя по далекому лаю, доносившегося из прибрежных посёлков, новости в мире были так себе. Собаки сообщали, что пароходы утонут, а мир погибнет.

-А нам ничего не будет, — сказал пёс.

-А может, и не будет ничего, — проговорил попугай.

-Будет, будет! – принялся лаять пёс.

Потом шёл другой пароход, и он дудел еще пуще, и вспоминалось, что говорили – были слоны, но ушли. Что это были за слоны? Вроде бы и сохранились легенды. Но все это касалось пароходов, ведь не было таковых уже в чистом виде, ибо все это были кораблики на солярке, и тащили они баржи с песком. Песок этот потом разгружали и везли на упорных самосвалах, чтобы строить дороги, и много там чего говорилось – что воруют, например. Да ведь и кругом воровали. И собаки, что плыли на баржах, сидя на кучах песка, лаяли. Они облаивали берега, размахивая хвостами. Им все это нравилось.

-Они вознеслись, — сказал пёс.

-Давай поговорим о другом, — предложил попугай.

-Скоро, скоро, все утонут, — лаял пёс.

Время, она штука простая. Ни с того, ни с чего, его вдруг все больше. Это – один из видов тарелок. Вот – тарелка глубокая, вот – тарелка мелкая, а вот – тарелка со временем. Время это твое собственное. И тарелка твоя собственная. И вроде бы ты ешь, а еды все больше, но вкус ухудшается. Потом уже и переливается пища, и вот, ты сам по уши в этой еде, это время. Можно было бы представить все это наоборот – еды все меньше. Пока тарелка не станет пустой. Нет, видимо, все же справедлив первый вариант. Массы все больше, а минералов все меньше. Наступает потом время без минералов. Совсем никакой соли. Совсем ничего.

Ну и, разумеется, срок жизни у существа ограничен. И пёс старел, и попугай. Были, впрочем, и другие птицы, но со временем им все это надоело. Конец света не наступал. Пароходы не тонули. По реке проплывали уже новые собаки на баржах, а старых сводили на берег и там держали кого где. Один пес, шедший вместе с грузом картошки по течению, один раз пролаял:

-Привет, друг!

-Привет! – пролаял пёс в ответ.

-Как там тонущие пароходы?

-Скоро! Скоро!

Все это было странно, ибо спрашивал это пёс, который плыл, спрашивал того, что навсегда сидел на мели и не собирался оттуда уходить.

-А как скоро? – спросил он.

-Во всем мире кри-и-и-и-изис! – лаял пёс.  – Уже почти швах.

-Ну ладно, я поплыл дальше.

-А как ты?

-Еду жить на склады. Там хорошо, и ничего не надо делать. Я дослужил до тех лет, когда могу просто лежать целый день, лишь иногда помахивая хвостом, чтобы разогнать котов. Меня посещает странная нега. Большая часть жизни прошла, а мне даже и хорошо от этого, и я вообще рад. Сейчас лучше, чем в молодости. А я был таким жутко крикливым щенком, страшно себе представить. А сейчас я поумнел. Сейчас я не такой, как раньше. И я думаю, все в жизни правильно. Сначала ты работаешь, а потом зарабатываешь себе пенсию. Хотя я еще и не на пенсии, но я уже мало работаю. А скоро будет еще лучше.

-Как так? – возмутился пёс на мели. – Скоро швах!

-Какой такой швах?

-Мир падёт! Будут ре-е-е-е-езать! Будут ре-е-е-е-езать!

-Кто будет резать?

-Я тебе говорю.

-Ты что. Отличная жизнь!

-А-а-а. Ты – свободненький! Все свободненькие так говорят! Скоро. Скоро. Скоро утонут все пароходы.

Меж тем была в разгаре очередная осень, и попугай перестал прилетать – то ли сдох он, так как птицы живут не очень долго, то ли нашел место, где было веселее. Ибо никакого шваха так и не произошло, никакие пароходы не утонули, все оставалось на своих местах, все куда-то двигалось, лишь баржа продолжала торчать на мели, и пёс на ней так и разрывался, так и сходил с ума, вещая:

-Грядут потрясения!

-Скоро, скоро!

-Ситуация в мире хуже с каждым днём!

-Сейчас лучше никуда не соваться. Скоро будут резать!

Лаял он пароходам и баржам, и никто его уже не слушал. А то-то было в молодости. И ведь вставали перед его глазами собачьими все эти невероятные картины былого. Как соберутся окрестные тузики, со всех закоулков и  свалок, как засядут его слушать, а он лает, лает, заливается. забываясь в экстазе. А ведь сколько прошло времени, а и того он вещал: скоро, скоро. Скоро швах.

Но уж не осталось никого, кто б слушал про швах.

Где это время?

-Ничего, ничего, — говорил пёс, злясь на тех, кто навсегда забыл к нему дорогу, — кто вознесся, тот упадёт!

Что было потом, представить несложно. Пёс совсем стал старым и скулил еле-еле. Конец света был уже не за горами, и однажды ночью он услышал жуткий грохот. Обрадованный, он выскочил на палубу баржи, надеясь, что звук этот означает затопление парохода, однако, это был вертолёт. Начальник дорожной службы решил ловить рыбу, бросая взрывчатку в воду. Было несколько взрывов. После этого какие-то люди приплыли на лодке и светили фонариками. Но, видимо, результаты их не удовлетворили – ибо слышалось много ругани и матов.

Это был последний шанс. Ибо после этого жизнь как-то особенно ускорилась, и тарелка с пищей времени была еще полнее, и все это невозможно было съесть, и можно было отравиться. Но тут дело такое – даже если и отравишься, никто не поймет, почему это произошло.  Потому что одни вещи перетекают в другие, и как ты ни дергайся, не в силах твоих что-то изменить.

И вот, снова осень. И идут вдоль берега пароходы, то есть, конечно же, катера. Нельзя же их назвать чистыми пароходами. Но пыхтят они дай боже. Дымец черный, кучерявый. Работают они на густом слоистом мазуте, на солярке, пыхтят и упираются. Против течения идти – это тебе не колбасу спиртом обдувать. А особенно, если сзади тащится баржа, и там – песок или гравий. И вот, идет один такой кораблик, а название его – «Упорный-201». И все тут верно. Не будешь упорным, никуда не приплывешь. А что 201 – да кто его знает. Может быть, было до этого еще 200 Упорных, целая династия. Семья. Деды Упорные. Прадеды Упорные.

И вот, ехали на куче гравия два пса и кот. Один пёс и говорит:

-Вот сейчас будем идти мимо старой баржи. И там живет один пёс. Давайте лаять, чтобы он вышел.

И стали они лаять. А кот мяукал. Но никто не вышел. Опечалились пассажиры, но ничего не поделаешь. Так и поплыли дальше. После этого ж никто того пса не видел, но это и так понятно, что просто исдох он от старости. Время ж немилосердно. Вот ты есть, а вот ты и шкура сушеная. Баржу же потом убрали. Хотя и торчала она там лет двадцать, но, видимо, нашелся какой-то умелец, в полноводье подогнал тугой буксир, и тот сумел сдернуть её с мели. Так и потащил он её за собой. А где тот пёс был? А кто его знает. Должно быть, скелет так там и лежал.

И вот, снова осень. Рассказы, они как стограммы. Только бери да и наливай. Один, другой. Пока не опьянеешь. А потом можно отсыпаться, в зиму, например. Перейти на другие круги. Другие жанры. Тут все завсегда сложно и множественно.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Back to Top